?

Log in

No account? Create an account

Поздняя (XIX-XX вв.) музыка требует значительно большего усилия, давления со стороны музыканта, чем музыка Ренессанса и барокко. Инструменталистам это условие диктует уже сама конструкция инструментов, вокалистам с их усиливавшейся силой голоса, аффектацией и неуемным вибрато - размеры концертных залов и оперных театров, построенных после 1789 года и особенно во второй половине XX века. В этом свойстве искусства интерпретации музыки - знак обеспокоенности, надрыва. Кричащая массовая субкультура с еще более оглушительной звуковой мощью и визуальным эпатажем - не противопоставление гуманистической классике, а вполне себе ее продолжение. И. наверное, завершение.

О том, что академическая привычка давления, усвоенная в учебных заведениях и в практике, мешает необходимой свободе при игре на барочных флейтах, мне в начале моего нового пути сказал консультирующий меня выдающийся парижский музыкант, играющий на этих флейтах. Доцент Московской консерватории Филипп Нодель однажды тоже говорил мне, что на барочном гобое легче заниматься после блокфлейты, чем после современного гобоя - по той же причине.

Естественно стратифицированный мир, в котором разум выше страсти и движения (бегства от себя), в котором родовое превалировало над народным, был куда более равновесным, спокойным, благостным. Как тихая ясная утренняя заря на берегу тихой реки в сравнении с пыльной и тарахтящей на все лады полуденной суетой какого-нибудь Каира или Москвы.

Зима

Фото Владимира Хробыстова.

Художник Михаил Гавричков

Рано утром в южно-сахалинском парке жаль ступать по пушистому свежему снегу.

Фото Владимира Хробыстова.

В условиях демократии писать с заглавной буквы слова "министерство", "администрация", "губернатор" и им подобные - по логике то же самое, как если бы с большой буквы писали слова "домоуправ", "дворник", "гувернантка". Кстати, по-английски "губернатор" - "governer", то есть "гувернер", "нянька" сообщества. А "правительство" - "government" - "гувернерство", или "собрание нянек".

«Я не люблю Евтушенко... мне кажется, что он обращается со стихами к типам, которым необходима петля или решетка, а не рифмованные увещевания. ...Гораздо благороднее и смелей мне кажутся Мандельштам и Ахматова, высказывавшиеся в совсем других условиях, а евтушенковские «скажу три минуты правды, а потом пускай убьют» (точно наизусть не помню) мне кажутся невозможным кокетством. … Это проповедь Антония Падуанского рыбам. <…> Его стихи трещат от натуги, которой не было даже у Маяковского. Когда я читаю его стихи, у меня ощущение, что кто-то уселся мне на шею и требует с меня того, что я и так делаю… «Не воруй у людей мед», «Не лги» и т.д. А ведь обо всем этом Христос говорил лучше. Но все дело в том, что тому, к кому это относится, до этих стихов и дела-то нет: рыбки… пожирают друг друга под аккомпанемент этой проповеди. <…> И потом… неприятно, когда поэт выставляет себя в качестве этического образца («Я – настоящий русский, я «не делаю карьеры» и т.д.)… Это… морализующая поэзия – не лучшая разновидность поэзии».

Спасибо за ценную книжку писем Шостаковича к Тищенко дорогой Людмиле Григорьевне Ковнацкой.

Слово "чиновник" имеет изначально отрицательную коннотацию, связанную с тем, что большинство слов, начинающихся в русском языке со звука "ч" имеют недобрый смысл: чучело, чад-чадить, чудовище-чудовищный, чрезвычайный, чрезмерный, чопорный, чванство, чавкать, чума и т.д.. Есть, конечно, "чистый", "чудесный", "человек", но уж тут вы сами посудите, к какому ряду смыслов больше подходят чиновники. )))

Вопрос

Как вы думаете, почему после 1974 года в мире не было написано ни одной сколько-нибудь значительной сонаты, оперы, симфонии? Значительной не только в отношении композиторского мастерства, но в том смысле, что эти сочинения были бы хоть как-то ожидаемыми, хотя бы даже только одной "культурной общественностью"?

Лицо и личность

Нахожу все больше подтверждений высказыванию Артура Шопенгауэра о том, что первое впечатление, полученное от встреченного нового человеческого лица, вполне правдиво. Потом лицо прикрывает свою сущность вербально, мимически, жестикуляционно, и мы уже не можем воспринять подлинность, полученную при первоначальном впечатлении. Если отношения с человеком продолжаются, то впоследствии впечатление, полученное от увиденного лица, все равно проявляется, благоприятное ли то было впечатление, либо наоборот. Лицо, по мнению Шопенгауэра, выражает много больше произнесенных и записанных слов. Не случайно, наверное, слово "личность", определяющее человека в целом, родственно со словом "лицо".

Автор очерка профессор Иван Михайлович Андреевский (литературный псевдоним И.М Андреев) (1894-1976) - представитель русской научной интеллигенции первой половины 20 века. Имел докторскую научную степень в четырёх отраслях знания и практики: философии, филологии, медицине и богословии. Очерк написан в 1946 году.

Картинки по запросу андреев андреевский иван михайлович

Катакомбные богослужения в Соловецком лагере

В 1929 г. на о. Соловки, в страшном Соловецком концлагере, с приближением Пасхи началось усиление репрессий за религиозные убеждения и антирелигиозная пропаганда. В антирелигиозный музей, помещавшийся в бывшем игуменском флигеле, ежедневно стали устраиваться «экскурсии». Заключенных приводили в организованном порядке, группами, в этот «музей» и показывали им «вскрытые» мощи преп. Зосимы и Савватия. Под стеклом лежали честные останки святых, их нетленные кости, а на специальных, огромных плакатах было написано, что при «вскрытии мощей» были обнаружены труха и чурбаны дров. Чекисты давали «объяснения», в шапках, с цигарками во рту, всячески подчеркивали своё богохульство.

А по ночам, в великой тишине и тайне, рискуя быть пойманными и запытанными до смерти, пробирались в этот «музей» заключенные священники, монахи и верующие мiряне и, обливая кровавыми слезами оклеветанные раки преподобных, благоговейно катакомбно молились и за себя, и за всю Россию. И дивно помогали молящимся свв. Соловецкие угодники, сораспятые с народом русским своими растерзанными безмолвными мощами.

На Страстной неделе, вечером в понедельник было объявлено по всем ротам, что молитвенные собрания категорически запрещаются; всякий, кто будет замечен в «религиозной пропаганде» (т.е. молитве), — подлежит суровому наказанию. Также запрещалось печение всяких куличей и вообще какое-нибудь особенное приготовление пищи в наступающие праздничные дни. День светлого Христова Воскресения был объявлен обыкновенным рабочим днём.

Настроение у большинства заключенных было подавленное.

Врачи, имеющие право давать освобождения от работ, были поставлены в очень тяжёлые условия. С одной стороны, усилились жестокие требования со стороны начальства, а с другой — увеличилось количество просьб об освобождении от работ со стороны заключённых. Категорически запрещалось превышать нормы освобождения в амбулаториях (не выше 10% всех обращающихся за помощью).

Врачей было очень мало, и на амбулаторных пунктах работали обычно фельдшера. Они были чрезвычайно жестоки и никогда не превышали норм освобождения. Но начальство лагеря часто находило необходимым проверять работу фельдшерских пунктов с целью снижения и без того низких цифр освобожденных. Для этого посылались врачи с требованием снизить процент освобождения.

В Великую среду я как врач был назначен на такую «проверку» фельдшерского амбулаторного пункта.

Придя за полчаса до начала приёма, я имел возможность познакомиться и побеседовать с контролируемым мною фельдшером. Это оказался старший ротный фельдшер с Полтавщины. Его огромные седые усы меня сразу поразили и покорили. Добрые глаза, пристально и грустно смотревшие из-под нависших седых бровей, дополнили впечатление: я проникся к нему доверием. «Такой не выдаст, — мелькнула у меня мысль, — с ним можно рискнуть договориться». Оглядывая его крошечную комнатушку (он жил при амбулатории), я заметил на стене висящую старую бандуру, на задней стороне которой было выжжено изображение Архистратига Михаила и слова: «Умрем за родную Украину». Все сомнения мои исчезли, и я прямо приступил к делу.

— Мы оба православные, — сказал я ему. — я прислан «снизить» количество освобождаемых Вами от работ, но мы оба хорошо понимаем, что наш христианский, нравственный и врачебный долг — дать как можно больше освобождений по болезни, чтобы православные люди смогли отметить светлый праздник и помолиться. Приём ведете Вы, освобождайте от работ всех, кого только сможете. В сомнительных случаях обращайтесь ко мне. Я буду не снижать, а повышать количество освобождённых.

— Да… я понимаю, — задумчиво ответил фельдшер, — но, ведь, если мы и вдвое увеличим полагающийся процент освобождения, то и тогда всех православных не удовлетворить… Вы простите, но я хочу предложить Вам кое-что… на основании своего семилетнего концлагерного опыта (мой срок 10 лет и я отсидел уже 7).

— Что же Вы хотите предложить? — спросил я.

— Вот что… Для того, чтобы освобождать побольше православных, надо быть более жестким и, если хотите, более жестоким к тем, кто забыл Бога и богохульствует… я имею в виду «урок» (т.е. уголовных преступников), которые «кроют в Бога- мать» (т.е. кощунственно цинично ругаются) и для которых никаких церковных праздников не существует!…

Я молча и грустно посмотрел на фельдшера.

— Я понимаю… — несколько смутился он, — может быть, это будет не по-христиански?… Но… поверьте мне… я очень много мучился этим вопросом… другого выхода нет!… Ведь если Вы слишком много освободите, то нашу комиссию просто аннулируют и всех освобожденных «дрыном» (т.е. палкой) погонят на работу… А за судьбу хулиганов — богохульников Вы не безпокойтесь! Они не мытьём, так катаньем добьются освобождения или устроят крупный скандал, будут жаловаться и кричать, что мы с Вами слишком жестоко смотрели… Их жалобы помогут нам! — многозначительно закончил фельдшер — Нас трудно будет уличить в излишней мягкости… Хотя число освобожденных будет гораздо выше нормы, но воплей о нашей жестокости будет еще больше и начальство будет довольно нашей работой.

Я согласился, хотя в глубине души было смутно и горько.

Начался приём.

Фельдшер, по-видимому, оказался прав… Два совершенно различных психологических типа людей проходили перед нами. Тихие, смиренные, больше священники и монахи, пожилые и старые люди, степенные крестьяне и интеллигенты, с медными и серебряными крестиками на шее, ничего не просили и освобождения не ждали. Громкие, шумные, крикливые, дерзкие и грубые уголовники (конечно, не все, ибо и среди уголовных были верующие), — требовали освобождения и цинично бранились. Брань их непередаваема! Матерщина, соединённая с циничнейшими и кощунственнейшими эпитетами по отношению к именам Спасителя и Богоматери, были невыносимы! Шутки и оскорбления «попов» и издевательства над религиозными чувствами верующих превосходили всякую границу: они плевали на нательные крестики, срывали их с шеи соседей, с хохотом топтали их ногами…

Угрозы и наказания не помогали.

Мольбы и уговоры вызывали смех.

С ужасом и негодованием я смотрел на этих людей и не видел в них искры Божией.

Да, по-видимому, фельдшер был прав.

Я не чувствовал угрызений совести, когда был слишком жестоким и посылал легко больных на работы.

Придя в свою камеру, я поделился своими чувствами и переживаниями с товарищами-врачами.

Они ничего мне не сказали.

Поздно ночью я исповедовался у о. Николая П., замечательного священника-исповедника, бывшего духовником всех верующих врачей.

Отец Николай сказал мне, что я поступил неправильно. Надо было помолясь, чтобы Господь покрыл, освобождать всех без исключения больных, несмотря на то, богохульник он или праведник, а, кроме того, освобождать и всех православных, внутренне молясь, чтобы Господь помог почувствовать таковых по их взглядам…

Совесть моя сказала мне, что о. Николай был прав!

Наступил Великий Четверток. Вечером, часов в восемь, в нашу камеру врачей, где, кроме меня, находились: епископ Максим (профессор, доктор медицины Жижиленко - /священномученик, духовное чадо и личный врач Патриарха Тихона, по благословению Святителя принявший тайный постриг и епископскую хиротонию для служения в Катакомбной Церкви – прим. Ред./) и врачи К. и П., пришли, якобы по делу о дезинфекции, епископ Виктор (викарий Вятский /священномученик, по благословению Свщмч. Иосифа Петроградского организовывал тайные общины и монастыри Катакомбной Церкви – прим. Ред./) и о. Николай П.

Шепотом, катакомбно, отслужили церковную службу, с чтением 12 Евангелий…

В пятницу утром был прочитан по ротам приказ: в течение трёх дней выход из рот после 8 часов вечера разрешался только в исключительных случаях по особым письменным пропускам коменданта лагеря.

В 7 часов вечера, когда мы, врачи, только что вернулись в свои камеры после 12-часового рабочего дня, — к нам пришёл о. Николай и сообщил следующее:

— Плащаница в ладонь величиной написана заключенным художником Р. Богослужение — чин погребения — состоится, и начнется через час.

— Где?! — нетерпеливо спросили мы.

— В большом ящике (около 4 сажен длиной), для сушки рыбы; этот ящик находился в лесу, в полукилометре от роты N… Условный стук: 3 и 2 раза. Приходить лучше по одному.

Через полчаса владыка Максим и я вышли из нашей роты и направились по указанному «адресу». Дважды у нас патрули спросили пропуска. Мы, врачи, их имели.

Вот и лес. Вот ящик. Без окон. Дверь едва заметна. Сумерки.

Стучим 3 и 2 раза. Входим. Внутренность ящика превратилась в церковь. На полу, на стенах — еловые ветви. Теплятся свечи. Маленькие бумажные иконки. Маленькая, в ладонь величиной, плащаница утопает в зелени веток. Человек десять молящихся. Среди них владыка Виктор (Вятский), владыка Илларион (Смоленский) /Бельский, священномученик, катакомбный архиерей «тихоновского» рукоположения – прим. Ред./и владыка Нектарий (Трезвинский) /еп. Велижский, священномученик, катакомбный архиерей «тихоновского» рукоположения – прим. Ред./, о. Николай П., о. Митрофан И., профессор А.А.М. (известный русский философ), два студента, два незнакомых монаха… Позднее пришло ещё человек пять. Началось Богослужение. Шёпотом. Казалось, что тел у нас не было. Были только одни души. Ничто не развлекало и не мешало сосредоточенности молитвы…

Я не помню — как мы шли «домой», т.е. в свою роту санитарной части. Господь покрыл!…

Светлая Христова Заутреня была назначена в нашей камере.

В 11 часов вечера в субботу был обход лагеря комендантом со свитой. Зашли и к нам, в камеру врачей. Камера была убрана. На столе — чистая белая скатерть…

— Что, ужинать собираетесь? — доброжелательно спросил комендант.

— Да! — отвечали мы.

— Ну, до свидания!.. — ушли…

А через полчаса, под разными предлогами, без всяких письменных разрешений, собрались все, кто собирался прийти. Собралось человек пятнадцать.

Заутреня и обедня пролетели быстро и необычайно духовно-радостно.

Сели разговляться. На столе были куличи, пасха, крашеные яйца, закуски, «вино» (жидкие дрожжи, с клюквенным экстрактом, сахаром и содой).

Около 3-х часов разошлись.

А около 4-х часов утра внезапный новый, второй обход коменданта. Вошли к нам в камеру.

Мы, врачи, сидели на своих койках, не раздеваясь, и тихо беседовали.

— Что, врачи, не спите? — спросил комендант и тотчас добавил — Ночь-то какая!… и спать не хочется!.. — и ушел.

Господь покрыл!..

Мы, врачи, сидели на своих койках, не раздеваясь, с благодарными слезами, обнимая друг друга: — Христос Воскресе!Воистину Воскресе!

Нежил соловецкий пасхальный рассвет — превращал монастырь — концлагерь, в невидимый град Китеж и напоял наши свободные души тихой нездешней радостью!

1946 г.

Profile

vlad_khr
Владимир Хробыстов

Latest Month

January 2018
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel